< Previous | Contents | Next >
Мамина семья жила в городе Рогачёве, в Белоруссии. Всё моё детство было полно рассказами об этом замечательном городе маминого детства. Мифические личности со странными именами входили в нашу жизнь: крикунья и скандалистка Баша-Элка, ненормальный Вака из благородной еврейской семьи, польская аристократка красавица госпожа Каменская, православный батюшка, учитель Закона Божьего, который, решив, что мама православная, повёл её на свой урок.
Мамина мать, а моя бабушка Ева, родилась в состоятельной и очень уважаемой в Рогачёве еврейской семье. Родители моей бабушки Евы – Евель и Лея Гинцбург выросли вместе, в одном доме. Мать прабабушки Леи, Сара Малкина, осталась молодой вдовой с тремя маленькими детьми. Её муж, часовых дел мастер, поехал в Индию на заработки, заболел там дизентерией и умер. Через какое-то время Сара вышла замуж за вдовца Меира Гинцбурга. У Меира тоже было трое детей. Сын Меира Евель женился на Лее, дочери Сары. Старшая дочь Евеля и Леи – моя бабушка Ева. Она родилась в 1870 году.
Бабушка с гордостью рассказывала мне, как молодая красавица Лея первой среди рогачёвских женщин отказалась сбрить после свадьбы свои прекрасные локоны и надеть парик. Евель, высокий, русоволосый, с большими голубыми глазами, был просвещённым и образованным человеком. Евель и Лея ездили за границу на международные ярмарки. Там они ходили в театр и посещали оперу. Бабушка вспоминала, что Евель, обладавший хорошим голосом и слухом, постоянно напевал полюбившиеся ему мелодии. Вернувшись из очередной поездки в Европу, он сказал, что слышал замечательную оперу, которой суждено большое будущее. Речь шла об опере Бизе "Кармен".
Мой прадед был глубоко верующим человеком, но так как в России не существовало фанатичных харедийских сект, он считал, что просвещение не противоречит религии. Многие годы он вместе с дедом Лёвы, моего будущего мужа, Нахманом Сыркиным и Исааком Шлозбергом составлял третейский суд в еврейской общине города Рогачёва. Евель был бессменным председателем кассы взаимных кредитов.
У Евеля и Леи было шесть детей: четыре дочери и два сына. Моя бабушка окончила Рогачёвскую прогимназию, что тогда было редкостью не только в еврейских, но и в русских состоятельных семьях: феминизм ещё не стоял на пороге. Младших детей Евель и Лея уже смогли послать за границу для получения высшего образования. В царской России тогда существовала процентная норма, евреям отводилось только пять процентов мест от всех поступающих в высшие учебные заведения. Так что большинству евреев путь в высшее образование был закрыт.
Бабушка вышла замуж довольно поздно, в 26 лет. По тем временам она уже считалась старой девой. Мой дедушка Яков работал у бабушкиного отца Евеля Гинцбурга, который был крупным лесопромышленником. Он и посватал моего деда к бабушке. Дед был бабушкин ровесник, он тоже родился в 1870 году. Дед Яков был добрый и ласковый человек. Таким я его помню. Бабушка прожила с ним долгую и счастливую жизнь. Мой дед умер от голода в 1942 году в ленинградскую блокаду. В Ленинграде он работал на судостроительном заводе, был большим специалистом по дереву. По звуку дерева он безошибочно определял, для каких нужд оно пригодно.
Дед Яков вышел из очень религиозной и известной семьи Данциг. Но денег в семье не было. Мать деда, моя прабабушка Буся, урождённая Скорман, рано овдовела и осталась одна с тремя детьми, двумя сыновьями и дочерью. Она строго соблюдала "мицвот" и даже, переехав на старости лет в дом к своему сыну Якову, попросила построить для себя отдельную кошерную кухню, хотя в доме у моей бабушки соблюдался кашрут.
Прабабушка Буся очень хотела, чтобы дети продолжили религиозную традицию семьи, ведь её двоюродный брат был известный раввин Иосеф Розин, "рогачёвер гаон". Но дедушка Яков и его брат Иосеф избрали дорогу активной деятельности или, как теперь говорят, бизнес. Они, как и мой прадед, занялись лесом и разбогатели. Дед постоянно был в разъездах, связанных с его делом, поэтому все заботы по дому бабушка взяла на себя. Бабушка Ева была умной, энергичной и организованной женщиной. Она вела свой дом железнойрукой. После женитьбы дед и бабушка жили на съёмной квартире. Когда семья стала разрастаться и появились деньги, было решено построить собственный дом. Всем строительством руководила бабушка Ева.
По рассказам мамы, это был просторный восьмикомнатный дом с водопроводом, большой, облицованной кафелем ванной комнатой и тёплой уборной. При доме был обширный плодовый сад, огород и коровник. В доме постоянно жили няня и кухарка. Для работ в саду и в огороде нанимали сезонных работников.
Семья жила традиционной еврейской жизнью. Моя мама вспоминает, как празднично отмечали субботу. Вечером в пятницу все внуки собирались у Евеля и Леи. Там их ждало вкусное угощение, замысловатые еврейские кушанья, на которые прабабушка Лея была большая мастерица. Моя бабушка тоже хорошо готовила, и благодаря ей я знаю, что такое ашкеназийская традиционная кухня. В субботу утром дед Яков вместе с празднично одетыми сыновьями шёл в синагогу. Из синагоги они направлялись к прадеду Евелю, чтобы выпить по рюмочке водки или ликёра перед торжественным субботним обедом. А приготовление к нему в доме у бабушки уже шло полным ходом. Бабушка, прислуга и старшие дочери накрывали белоснежной крахмальной скатертью огромный обеденный стол, ставили специальную субботнюю посуду.
Так отмечались все еврейские праздники. Но самым важным и любимым в семье был Пейсах. Из специальной кладовой вынималась пасхальная посуда. Бабушка и прислуга целые дни проводили на кухне. В дом доставлялись десятки килограммов овощей, говяжьи и телячьи пудовые окорока, сотни яиц. За пасхальным столом вместе с большой семьёй и прислугой всегда сидели два солдата-еврея либо два ешиботника из тех, кто учился в Рогачёве, а жил в далёком местечке. Приглашать их на Пейсах в состоятельные семьи был неписаный закон еврейской общины Рогачёва.
Видимо, по наследству я тоже люблю Пейсах. О существовании Пейсаха я узнала только после войны. Советская власть упорно боролась с любым проявлением религиозности. Отмечать религиозные праздники было опасно, и поэтому до войны у нас в семье никогда не говорили о них. Но после ужасной войны люди потянулись к своему прошлому, к своим корням. Однажды в будний день мама пришла с работы пораньше и вместе с бабушкой стала накрывать на стол. Поставили недавно купленный шикарный немецкий сервиз. Все сели за стол, и родители сказали нам, что сегодня пасхальный вечер и что Пасха (Пейсах) – великий праздник еврейского народа. С тех пор каждый год сначала у мамы, а потом и в нашем с мужем доме мы отмечали Пейсах.
У дедушки и бабушки было восемь детей: четыре сына и четыре дочери. Старший сын Исраэль-Аба родился в 1897 году. Он окончил реальное училище с золотой медалью и ему, как медалисту, был открыт путь к высшему образованию в царской России. Перед первой мировой войной он успел поступить в медицинский институт в Петербурге. Аба был любимцем и гордостью семьи. За Абой шла Нюта, которая тоже окончила гимназию с золотой медалью и поступила в Киевский экономический институт.
Моя мама была пятой в семье. У неё были яркие голубые глаза, румяные щёчки и длинные русые волосы. Няня Ирина, русская женщина, которая жила в семье больше десяти лет и прекрасно говорила на идиш, любила расчёсывать мамины густые волосы, заплетать их в толстые косы с огромными синими бантами. При этом она приговаривала: "Доленька, ты моя красавица, вот вырастешь и выйдешь замуж за офицера". Выйти замуж за офицера было мечтой любой русской провинциальной девушки.
Мама родилась в марте 1905 года. Когда началась первая мировая война, ей исполнилось девять лет. Война принесла много забот и лишений в многодетную семью Данцигов. Упал спрос на поставки древесины, и дедушкин лесной бизнес стал терпеть убытки. Семья больше не могла держать прислугу и нанимать сезонных работников на работу в саду, огороде и коровнике. Дети, в том числе и моя мама, включились во все хозяйственные работы.
В Рогачёве менялись власти, приходили поляки, немцы, а потом появились коммунисты-революционеры. Мама помнит, как к ним в дом ворвались "представители" революционного рабочего класса и в порыве классовой ненависти стали прикладами разбивать мебель и выбрасывать её в окна. Бедная бабушка стояла в оцепенении, прижав к себе испуганных малышей. Мимо их дома на подводах везли на расстрел белорусских крестьян, "врагов революции". Их везли на берег Днепра, где они сами рыли себе могилы перед расстрелом. Мама до сих пор не может забыть ужас этих дней. Она кричала и плакала, а бабушка зажимала ей рот и говорила: "Тише, доченька, это опасно. Они могут услышать".
В 1921 году мама окончила школу и отправилась в Петроград поступать в университет. Вслед за мамой в Петроград потянулись её братья и сёстры. В 1926 году она закончила биологический факультет Ленинградского университета и начала свой славный, длиной в пятьдесят лет, трудовой путь.
Бабушка и дедушка оставались в Рогачёве и продолжали жить в своём доме. Дед работал экспертом по лесу, но уже на государственной службе. Шли годы, кончилась гражданская война, в стране была разруха, обещанной счастливой жизни народ не получил, и тут советская власть вспомнила о "недобитых" буржуазных элементах. Вышли законы, направленные на ограничения в правах бывших до революции состоятельных людей. Детей "бывших" выгоняли из высших учебных заведений, а самих "бывших" выселяли из их домов. Пришла очередь и моего деда Якова. Большой дедушкин дом был национализирован, а самих дедушку и бабушку выслали из Рогачёва в расположенное неподалёку местечко Свержень. Тогда дети решили перевезти родителей в Ленинград.
В Ленинграде дед сразу нашёл работу, и они с бабушкой даже получили комнату на Международном проспекте. Я помню их узкую длинную комнату, большой резной дубовый, обтянутый чёрной кожей диван, на котором размещались мы, внуки. Дед радовался нашему приходу, я лезла к нему на колени, он целовал меня, гладил по голове. У него всегда были припасены для нас сладости. От него исходил ласковый свет доброты. Бабушка была сдержанной в проявлении своих чувств.
Итак, вся мамина семья оставила Рогачёв. Только старые Евель и Лея остались там доживать свой век. Даже советская власть не тронула родителей моей бабушки. Они жили и умерли в глубокой старости в своём собственном доме. Евель скончался в возрасте 92 лет, а Лея вслед за ним в возрасте 80 лет. Оба они умерли перед началом второй мировой войны, и это было большое счастье. 22 июня 1941 года немецкие войска перешли государственную границу СССР. Первого июля они были уже в Рогачёве. Третьего июля все евреи города Рогачёва были расстреляны из пулемётов в Рогачёвском рву.
Мы жили в Ленинграде на улице Халтурина. Это одна из самых красивых и аристократических улиц старого Петербурга. Прежнее название её – Миллионная. Она начиналась от Марсовоа поля и упиралась в здание Эрмитажа, в тот самый подъезд, где "атланты небо держат на каменных руках". Мы вчетвером (мама, папа, Лена и я) жили в одной большой комнате, при которой была тёмная прихожая, отгороженная мамой из общего длинного коридора. Жили мы в большой коммунальной квартире, и наша комната в этом тёмном коридоре была последней. Почему-то нас не отправили в детский сад, а взяли няню.
Наша няня была молодая деревенская девушка. Я помню, что большую часть времени она проводила в темной прихожей. Там стояла керосинка и готовилась еда для всей семьи. В квартире была общая кухня. У каждого жильца была своя керосинка и бидон с керосином. Но мама предпочитала готовить у себя, да и ходить на кухню было далеко.
Почти каждый день, когда родители уходили на работу, к няне являлся ухажёр. Это был невысокий худощавый паренёк в чёрном кургузом пиджачке и светлой кепке. Он работал где- то поблизости от нашего дома. Их ежедневные встречи были тайной для наших родителей. Няня не велела нам рассказывать им об этом, и мы молчали. Она была простая и грубая, мы боялись её. Она сидела с ним в темной прихожей, и они о чём-то разговаривали. Мы с сестрой явно мешали им. Я помню, что во время этих своих свиданий она часами распускала старые чулки и носки, а потом этими нитками штопала другие рваные чулки и носки. Жизнь была очень скудной, но работающие женщины всё же держали нянек. Их "выписывали" из деревень. Для деревенской девушки- колхозницы это был единственный шанс вырваться в город.
Я была очень худым ребёнком. Мама волновалась, что я плохо ем, кормила меня с ложки и рассказывала длинные и интересные сказки. У няни не было маминого терпения, она шлёпала меня, а однажды в наказание привязала к стулу, после чего мама немедленно её рассчитала.
Самым долгожданным днём был для нас воскресенье – родительский выходной. Мама рано вставала и возилась на нашей кухоньке. Мы знали, что она печёт пироги, ведь в воскресенье к нам обязательно приходили гости. В Ленинграде жила большая мамина семья: родители, четыре брата и две сестры. Все были женаты и замужем, у всех были дети, все были молодые, красивые, шумные и дружные. Мамины сёстры и братья жили тоже на Халтурина, и мы часто играли вместе с нашими двоюродными братьями и сёстрами. Мы играли в полярников. Под столом у нас была льдина, и мы сидели на ней, дожидаясь самолёта, который пришлют за нами.
Тогда вся страна жила перелётом через Сибирь женского экипажа Марины Расковой, Валентины Гризодубовой и Полины Осипенко, полётами Чкалова, полярными экспедициями. В это время шли ужасные судебные процессы над "врагами народа", расстреливали тысячи ни в чём неповинных людей, выбивали всё сколько-нибудь мыслящее в России, уничтожали интеллигенцию, убивали и разоряли крестьянство, взрывали церкви, синагоги и мечети. Брат или вчерашний друг вдруг объявлялся врагом народа, и о нём надо было немедленно забыть, не упоминать его имени даже дома, ведь там – дети, они могут невольно выдать родителей. И вот вся эта большая и замороченная страна жила спасением экипажа Расковой, предаваясь порыву безграничного человеколюбия и любуясь своей заботой о попавших в беду советских людях. Мы, конечно, ничего этого не знали и прекрасно проводили время в кругу любящих родных.
Местом наших игр был двор. Это был типичный ленинградский двор-колодец, без зелени, весь заставленный высокими поленницами дров. Отопление было печное, и каждая семья заботилась о заготовке дров на зиму. Раньше их хранили в подвалах дома, но теперь в каждой комнате некогда огромных барских квартир жило по большой семье и места в подвалах для всех не хватало. Держать дрова во дворе было плохо, они там отсыревали и было тяжело растопить печь, да и воровали их часто. Поэтому родители заносили в дом по несколько вязанок и складывали их возле большой угловой, облицованной белым кафелем печи.
Летом нас вывозили в Красный Вал. Этот посёлок находился в прекрасном сосновом лесу. Мама работала там в лаборатории санатория, а мы целые дни паслись на воле под присмотром очередной няньки. Папа приезжал ночью в субботу и всё воскресенье был с нами. Я представляю, как тоскливо было ему, молодому любящему мужу, месяцами жить одному в опустевшей квартире на Халтурина. Наши преданные родители твёрдо решили заложить нам с детства основы крепкого здоровья. Как это нам пригодилось в голодные годы войны!
За два года до начала войны мы переехали на другую квартиру. Мне исполнилось тогда четыре года. Наш новый дом стоял на берегу Невы рядом с Летним садом. Когда-то эта набережная называлась Французской, но после революции её переименовали в честь французского социалиста Жореса. В царское время на Французской набережной жила петербургская знать. Шикарные особняки с мраморными и гранитными колоннами, с причудливо изукрашенными лепниной фасадами, огромные окна, высокие крепкие резные входные двери остались немыми свидетелями прежнего величия этой улицы.
На Халтурина вход в нашу квартиру был со двора. До семнадцатого года это был вход для прислуги и назывался он чёрным. Вход с улицы считался парадным. После революции большие квартиры, в которых был и чёрный ход, поделили на две, и в каждую комнату такой квартиры вселяли целую семью. В новую нашу квартиру на набережной Жореса мы входили с парадного хода. Величественная лестница с широкими мраморными ступенями меня поразила. В ступени были вделаны бронзовые кольца, в такие кольца раньше вставляли бронзовые палки, и они держали ковровую дорожку. Лестницу освещало огромное с полукруглым верхом цветное витражное окно, а в нише на лестнице стояла бронзовая нимфа, слегка прикрытая покрывалом. Наша квартира находилась на втором этаже. Он назывался бельэтаж – самый лучший этаж в доме. Говорили, что когда-то здесь жила графиня, владелица особняка. Перед входом в квартиру, на большой, покрытой мрамором площадке, был камин.
Теперь у нас было две комнаты. У нас с Леной была своя комната! Чтобы поменять одну комнату площадью 24 метра на две площадью 36 метров, родителям пришлось взять в долг большие деньги. Они обратились ко всем родным и собрали нужную сумму. Много лет, даже после войны, они выплачивали эти долги.
В квартире был большой тёмный коридор, в котором стояли вещи жильцов: сундуки, большие корзины и большой старый буфет. Коридор был также площадкой наших игр. По приезде я сразу пустилась в исследование нового места жительства и очень скоро оказалась на кухне. Кухня была продолговатая, с разноцветным плиточным полом. Меня поразило огромное кухонное окно: оно представляло собой витраж – красивая молодая девушка с корзиной фруктов стояла во всю высоту проёма. Я очень любила разглядывать девушку и диковинные фрукты.
В первый же день я увидела на кухне худощавую, стройную женщину, одетую в спортивный костюм. У неё были гладкие, чёрные, зачёсанные на пробор волосы, собранные в узел на затылке. Она стояла возле керосинки и помешивала варенье, которое варилось в закопчённом медном тазу. Женщина посмотрела на меня весёлыми карими глазами, спросила, как меня зовут, и предложила принять участие в варке варенья. С этого момента началась наша крепкая дружба с Ниной Михайловной, продлившаяся до самого моего отъезда в Израиль.
Нина Михайловна была артисткой кукольного театра им. Деммени. Этот театр существует и поныне. Я помню мои походы туда вместе с ней. Мама одевала меня в моё самое нарядное платье, и мы с Ниной Михайловной на трамвае ехали в театр. Сначала она приводила меня за кулисы и представляла всем своим товарищам. За кулисами Нина Михайловна надевала брюки и кофту тёмно-серого цвета – костюм кукловода. Мне нравилось всё в наших походах: и поездка на трамвае, и нарядное моё платье, и обязательная шоколадка от Нины Михайловны, и, конечно, сам спектакль. Особенно мне запомнился "Аленький цветочек".
Нина Михайловна жила вдвоём с мужем. Детей у них не было. Её муж, профессор Новоспасский, был крупным учёным-металловедом, автором множества книг в этой области. Почти всё время он проводил за письменным столом. К нему приходили студенты и аспиранты. На меня он не обращал никакого внимания, да и на Нину Михайловну тоже. Я понимала, что её это злит и она старается вести независимый образ жизни. Супруги занимали в квартире две комнаты. Я много времени проводила у них. Обстановка говорила о бывшем благополучии хозяев. На стенах висели картины, которые, как я узнала потом, принадлежали кисти известных русских художников, повсюду стояли красивые фарфоровые статуэтки, но особенно меня пленяла старинная, красного дерева, резная мебель. Ножки стола, спинки стульев, дверцы буфета были изукрашены сценами из "Фауста". Я помню, как я подолгу сидела под столом, рассматривая фигурки Мефи-стофеля и Фауста.
Другими нашими соседями была семья брата профессора, архитектора Николая Новоспасского. Он жил с женой Александрой Осиповной и дочерью Олей. Они занимали три комнаты. Это была замечательная семья русских интеллигентов. Оба брата не вступили в коммунистическую партию, и это, видимо, их спасло. Во время сталинских чисток русская наука обезлюдела, вдруг оказалось, что некому преподавать студентам. И тут вспомнили о тех, кто ещё остался в живых. Их окружили заботой и уважением. Братья Новоспасские оказались в их числе.
Очень скоро после переезда родители записали нас в детский сад. Я помню мои первые дни там. Почему-то садик оказался в многоквартирном доме, на четвёртом этаже. После привольной жизни дома мне там очень не понравилось. Было мало игрушек, и за них шла борьба. Еда была невкусная. Гулять мы ходили парами, чинно держась за руки. Так мы провели в этом садике несколько дней, и вдруг выяснилось, что мы ходим туда по ошибке: мы были записаны совсем в другой детский сад. Но именно с этим, первым, у меня связаны самые ранние воспоминания, касающиеся моего еврейства. Там я сразу подружилась с высокой худой девочкой с прямыми светлыми волосами. Она была душой нашей детской компании. Весёлая говорушка, она всё время рассказывала смешные истории, загадки и детские анекдоты. Мы все смеялись, и воодушевлённая своим успехом, она перешла к анекдотам про евреев. Мне сразу стало невесело.
Я не помню, чтобы родители говорили с нами о нашем еврействе, но я твёрдо знала, что мы евреи. Я даже знала, кто из моих подружек еврейки. Тогда, до войны, советская пропаганда трубила на всех углах, что в СССР не существует национальной розни и все нации равны. Так что было даже опасно говорить о национальных проблемах. Поэтому родители говорили об этом намёками и вполголоса. Видимо, разговоры взрослых между собой не проходили бесследно, а записывались в наших детских душах.
К нам приехал жить мамин двоюродный брат Цварик. Он был сын тёти Мирры, младшей сестры бабушки Евы. Цварик приехал в Ленинград с Украины учиться в институте. Мы сразу его полюбили. Он много возился с нами, играл в разные игры, водил нас гулять в Летний сад, но был строг, и мы его слушались. При горячей маминой поддержке он решил учить нас немецкому языку. Он сам изучал его в институте. Тогда в Союзе немецкий был главным иностранным языком, английский изучали мало. Я ни за что не хотела учиться, скандалила, плакала. Немецкий не лез мне в голову. Цварик то уговаривал меня, то злился и приводил мне в пример Лену. Она, действительно, прилежно училась и скоро уже знала много немецких слов. Нам казалось, что наш учитель – такой взрослый, теперь я понимаю, что он был почти мальчик, ему было всего восемнадцать. Цварик писал стихи, и их уже опубликовали в газете Луганска, его родного города. А ещё он прекрасно рисовал. Однажды он усадил меня на стул возле окна и на большом листе бумаги нарисовал карандашом мой портрет. Семья пришла в восторг от большого сходства, портрет показали соседям, они тоже ахали. А потом мама повесила портрет на стенку. В первые же дни войны Цварик был мобилизован. Он погиб под Сталинградом. Мама хранила газету с его стихами многие годы. Уже в старших классах Лена взяла газету в школу, чтобы показать стихи Цварика друзьям, и тут же потеряла её. А мой портрет, как и всё, что можно было сжечь в осаждённом Ленинграде, пошёл в печку. Но память о Цварике осталась у меня на всю жизнь.
Наш новый детский сад находился неподалёку от нашего дома. Он занимал первый этаж старинного петербургского здания. Там были большие просторные комнаты с высокими потолками, огромные окна, большие двустворчатые двери. А главное, детей там любили и много ими занимались.
Однажды воспитательница позвала меня в кабинет к нашей заведующей. Там сидели какие-то симпатичные люди, они с интересом стали разглядывать меня и о чём-то спрашивать. На следующий день, сразу после завтрака, меня повели в большую комнату. Там стояли софиты на длинных ногах и громоздкие фотоаппараты. На меня надели белое марлевое платье с воланами, вплели в косы красивые банты и посадили на высокую деревянную лестницу, стоявшую посреди комнаты. Меня долго фотографировали, поворачивали так и эдак, угощали конфетами, чтобы я не отчаялась, и, в конце концов, отпустили, похвалив за терпение. Это было в начале 1940 года.
Прошло месяца два. Хотя везде ещё лежал снег, яркое весеннее солнце уже сияло в небе. Это время года в России определяют очень точно: "Солнце на лето, зима на мороз". А я в это время лежала с высокой температурой, и мама в волнении сидела у моей кровати. Пахнущий морозом, вернулся из института весёлый Цварик. Он вошёл в комнату в большом возбуждении и сказал: "Доля, я только что видел Лору на улице". Мама недоумённо отвечает ему, что этого не может быть, вот же она больная лежит в кровати. Тогда Цварик сообщил, что по всему городу развесили плакаты с моим лицом и надписью: "Мы не боимся дифтерии, нам сделали прививки!" И действительно, этот плакат висел во всех поликлиниках и детских учреждениях города. У нас он, как и мой портрет, нарисованный Цвариком, сгорел во время блокады. Но после войны моя тётя Соня принесла нам его из детского сада, где она работала медсестрой. Он долго сохранялся у нас дома, а потом куда-то исчез.
Тётя Соня, старшая мамина сестра, родилась в 1902 году. Мама и тётя Соня были неразлучные сёстры и подруги. Тётя Соня была высокая статная красавица с зачёсанными на прямой пробор гладкими чёрными волосами, с огромными серыми глазами и крупными ровными белыми зубами. У неё был сильный, почти оперный голос, и в родном Рогачёве она была звездой местной любительской труппы. Наша тётя Соня участвовала в модных тогда революционных постановках и прониклась идеями всеобщего равенства и братства. К ужасу всей семьи она решила вступить в комсомол, но бдительные "товарищи" не приняли её в свои ряды, указав на её "буржуазное" происхождение. Муж тёти Сони, дядя Соломон, был высокий немногословный человек, всегда одетый в синий фланелевый спортивный костюм. Он совершенно не подходил тёте Соне, и, видимо, поэтому она часто приходила к нам без него. Из туманных рассказов взрослых я поняла, что у тёти Сони был бурный роман с Самуилом Галкиным (в будущем большим идишским поэтом). Галкин оставил тётю Соню, и она с горя вышла замуж за Соломона, который её верно и преданно любил. Тётя Соня, дядя Соломон и их десятилетний сын Вовка жили в большой комнате на улице Жуковского. Тётя Соня нас очень любила. Я помню, что она всегда приходила, когда мы заболевали. Она была наша палочка- выручалочка. Я не могу представить своё детство без моей дорогой тёти Сони.
До революции в нашем доме были горячая вода и паровое отопление, свидетельством чего оставались мощные чугунные батареи, стоявшие в наших комнатах под окнами. Хотя в квартире была ванная комната, она бездействовала из- за отсутствия горячей воды. Как только родители въехали в новую квартиру, они сразу же решили "задействовать" ванную комнату. С согласия и одобрения соседей мама установила блестящую медную колонку, и ванная ожила. Колонка топилась дровами, и поэтому за ней всегда лежало несколько поленьев. Нас купали в этой ванной, пока недалеко от нашего дома на улице Чайковского не выстроили новые бани. Они размещались в просторном четырёхэтажном здании с широкими лестницами, большими холлами, в которых стояли столики, диваны и кресла для отдыха после мытья. На всех этажах были буфеты, там продавали вкусные сдобные булочки, шоколадки и напитки. Всегда после купания мы сидели в холле, и мама покупала нам сладости и кисло- сладкий клюквенный морс, который казался нам большим лакомством.
Мы очень любили бани на Чайковского. Мы ходили купаться в детское отделение. Посреди зала, в котором все мылись, стоял гриб, под грибом были маленькие скамеечки, и из гриба всё время лилась тёплая вода. Мы, дети, сидели под этим грибом, болтали и блаженствовали.
Я помню, как уже после купания, когда мама вытирала меня большим банным полотенцем, вдруг раздался далёкий, но сильный звук. Он прокатывался по небу, то усиливаясь, то затихая. Все мамаши замолкли и о чём-то задумались. Я стала спрашивать маму, что это за гром такой. Ведь была зима 1940 года, а в это время гроз не бывает. Тогда мама как-то тихо и насторожённо сказала: "Это звуки войны. Идёт война с Финляндией, и папин младший брат Нёма сейчас там".
Мы вышли на улицу. Ленинград был тих и тёмен. Мама показала мне рукой за Неву и сказала: "Это там". Я вглядывалась в чёрное небо, на котором время от времени вспыхивали далёкие отблески, и мне было страшно. Я думала: "Вот идёт война, там находится мой дядя, а я об этом даже ничего не знаю". Шла нормальная, хорошая, мирная жизнь. У нас дома и в садике никто ничего не говорил о войне. Финская война, о которой тогда предпочитали молчать, была ужасной. Финны отчаянно сопротивлялись. На снежных полях Карельского перешейка полегли целые классы вчерашних выпускников ленинградских школ.
Летом сорокового года мы остались в Ленинграде. Однажды к нам пришла тётя Соня, она сказала, что хочет взять меня к себе, так как мама заболела, и её придётся отправить в больницу на несколько дней. После наших двух комнат мне было тесно и неуютно в длинной и тёмной тёти- сониной комнате. Вовка старался занимать меня, но я очень скучала без мамы и хотела домой. Вечером приходил папа, он вынимал из карманов пакеты с печеньем и конфеты, немного сидел со мной, потом целовал меня и уходил. А я не понимала, куда исчезла моя мама и почему папа не забирает меня домой.
И вот в тёплый и ясный осенний день я с тётей Соней отправилась на набережную Жореса. Когда мы вошли в квартиру, там уже находились мамины братья и сёстры. Мама сидела на стуле и держала на руках крошечного ребёнка. Она подозвала меня и Лену и сказала нам: "Теперь у вас есть маленькая сестричка". Так в нашу жизнь вошла Ада. Вместе с Адочкой в нашем доме появилась няня Маня. Маня, крепкая и весёлая девушка шестнадцати лет, сразу пришлась по душе всей нашей семье. Несмотря на молодой возраст, она быстро и умело управлялась с Адочкой и с нами и очень скоро стала настоящим членом нашей семьи.
Адочка была прелестным ребёнком. До её рождения самым маленьким у нас был Толик, сын маминого брата Иерухима. Толик был очаровательный голубоглазый малыш с крупными пепельными кудрями. Дядя Иерухим или, как все его звали, Ируша родился в 1911 году. Он был всеми любимый, самый младший сын бабушки и дедушки. Ируша часто приходил к нам со своей женой Фримой и с Толиком. Что только мы ни делали с этим ребёнком! Мы его одевали и раздевали, тискали, таскали на руках, целовали, расчёсывали его кудри. Он не сопротивлялся, всегда был доброжелательно спокоен. Когда началась война, Фрима не поехала в эвакуацию. Ируша находился на ленинградском фронте, и она хотела быть около него. Они решили отправить сына в тыл с родной сестрой Фримы. В дороге Толик заболел скарлатиной и умер на руках у Фриминой сестры.
Появление Адочки было для меня полной неожиданностью. Никто не говорил, что у нас скоро будет братик или сестричка. Я не заметила никаких изменений в маминой фигуре во время её беременности.
Рождение сестрички заставило меня задуматься, откуда берутся дети. Тогда нам говорили, что их находят в капусте. Но я не могла себе представить, что в капусте нашли нашу Адочку. Я стала приставать к маме с вопросами. Мама сказала, что дети зарождаются в животе. Когда женщина захочет иметь ребёнка, она идёт к врачу. Врач даёт ей специальную таблетку, после чего в животе начинает расти ребёнок.
"А как же вынимают ребёнка из животика?"
"В больнице делают специальную операцию, разрезают живот и вынимают".
После такого объяснения каждый раз, когда мы мылись в бане, я внимательно разглядывала женские животы. Когда я видела женщину со шрамом на животе, я тут же спрашивала маму: "Вот эта женщина недавно родила?" Мама говорила: "Да", но при этом как-то смущалась и старалась перевести разговор на другую тему.
В Советском Союзе не существовало никакого полового воспитания. Секс находился под запретом. Об этом неприлично было говорить. Мы, дети, ловили намёки, случайные неосторожные высказывания взрослых и строили свои сексуальные теории.
Мы радовались, что у нас появилась маленькая сестричка, и не испытывали ни малейшего чувства зависти, когда родители возились с ней.
У нас с Леной разница в возрасте всего год и семь месяцев, никто из нас не помнил себя единственным ребёнком в семье. Мы всегда были вместе. Нас одинаково одевали и причёсывали, и часто люди думали, что мы двойняшки. Хотя Лена не намного старше меня, но забота и ответственность старшей были ей присущи с детства. Она защищала меня и делилась со мной всем, что у неё было. Я любила её и всегда ею гордилась.
Однажды мама посадила нас на диван и стала нам читать дивную сказку про Руслана и Людмилу. Перед нами открылся волшебный мир любви, подвигов и приключений. Сказка долго ещё владела мной. Я боялась выходить в тёмную комнату. Мне казалось, что там, на полу, лежит огромная голова. Так Пушкин вошёл в мою жизнь.
Всем в семье управляла мама. Папа работал начальником отдела в строительном управлении при Ленгорисполкоме. Как тогда было принято, он с утра до ночи пропадал на работе, мы даже в воскресенье не всегда его видели. Отец был человек дела. Его организаторский талант, честность и доброе отношение к людям вызывали к нему любовь и уважение сотрудников. В Управлении ценили его трезвый, практичный ум и поэтому часто приглашали на заседания Ленинградского городского совета.
Благодаря папиной работе нам первым в доме поставили телефон. Даже у профессора Новоспасского ещё не было телефона. Все соседи приходили к нам звонить. Родители велели нам выучить номер нашего телефона наизусть на тот случай, если мы потеряемся. И я запомнила этот номер на всю жизнь.
Каждое утро, пока мы ещё лежали в постели, мама давала нам по ложке рыбьего жира. Как же мы не любили этот рыбий жир! Мы с Леной всё время проверяли бутылку, в которой, к нашей великой радости, рыбий жир постоянно убывал. И вот он кончился! Бутылка была пуста, и завтра нам его уже не дадут. С таким радостным чувством мы проснулись ясным воскресным утром. Было рано, мама ещё не встала, а папы уже не было дома. Вдруг открылась входная дверь, и в квартиру вошёл наш красивый и энергичный отец. Из каждого кармана своей коричневой кожанки он вынул по бутылке рыбьего жира и поставил на стол. Какое это было разочарование!
В мае 1941 папа поехал в Ригу в командировку. В июне 1940 года советские войска вторглись в независимые прибалтийские республики. Рига для советских людей тогда была настоящая заграница. Поэтому командировка отца вызвала большой интерес среди родных. По его возвращении вся мамина семья собралась у нас. В доме было шумно и празднично.
Папа стал показывать подарки "оттуда". Он привёз много шоколадных конфет. Мы и не знали, что бывают такие большие, с разной начинкой, такие вкусные конфеты. В Риге находилась знаменитая кондитерская фабрика "Лайма", хозяева которой успели оставить Латвию и переехать в Палестину перед самым советским вторжением. Там они основали знаменитую кондитерскую фабрику "Элит". Но тогда мы ничего этого не знали, а просто наслаждались вкусными конфетами и радовались богатству, свалившемуся на нас: огромным разноцветным фантикам. Игра в фантики была у нас во дворе очень популярна. Мы складывали их разными способами и менялись ими. Фантики ценились за свою красоту и размеры. Теперь, безусловно, Лена и я были обладательницами самых красивых фантиков в нашем дворе.
Папа привёз в подарок маме большую кожаную сумку, которая много лет была у неё единственной. Ещё папа привёз ей красивое розовое платье с тонким пояском, украшенное кружевами. Я помню, как мама закрылась в детской, чтобы его надеть. Мы в восхищении смотрели на красавицу маму в таком шикарном платье. Затем она эффектно вышла в большую комнату, где её ждали родные. Сначала все пришли в восторг. Потом дядя Ирушка осторожно сказал: "Доля, мне кажется, что это ночная рубашка. В таких нарядах пошли в Рижскую оперу жены советских офицеров, и был дикий скандал". Первым засмеялся папа, он-то знал об этом и хотел подшутить над мамой. Тут все стали смеяться. Всех громче и заразительней – наша мама.
Такими я их помню. Крупные, шумные, красивые, полные радости жизни и молодого веселья, мои дорогие тёти и дяди. Через месяц началась война.