Всё, что я любила,
надо порешить.
Боже, дай мне силы
это пережить.
Вспыхнет пусть и сгинет.
ведь уже седа.
Боже, помоги мне
вытерпеть себя.
1982
Лечу к какому рубежу,
кого в пути окликиваю
и в лапках жизнь свою держу,
как веточку оливковую.
Как бы хороша была прогулка
наугад,
если б не бросался на тебя из переулков
Ленинград.
Чтобы вспоминать о том пореже
чтобы перебить,
надо полюбить кого-нибудь в Париже,
надо полюбить.
1987
На смерть молодой женщины
Памяти Лены Гроссман
Ветру только повеять – и нету следов на песке.
И должна я поверить, что она в этом белом мешке.
Между нами, живыми, безмолвная мать изнывает.
Что ей нынче семья и друзья?
Мы столпились в испуге, друг друга ещё узнавая,
перед чёрною бездной незнакомого нам бытия.
Ни к чему сожаленья о невольных обидах и винах
ей, на взлёте подбитой, не выбравшей собственных дней.
Эту бедную яму окружили раввины
и склонились над ней.
Мы за спинами их – словно дети. В молчаньи
непонятный впиваем язык.
А внутри замирает, не дойдя до гортани,
о несбывшемся крик.
1987
Играли, смеялись, и вдруг эта весть.
Ну что ж тут поделаешь – он уже есть.
Склоняюсь родительским грустным лицом
над поздним моим и нежданным птенцом.
Он вовсе без перьев и страшный на вид,
и голосом сиплым всё время пищит.
И дрожь пробирает – какая звезда!
птенца завела я помимо гнезда.
Помимо гнезда, где тепло и уют,
где две мои птички беспечно поют,
Поют мои детки. Откуда им знать,
что стынет на ветке изменница-мать
промозглою ночью, на той же сосне,
но бросить не хочет прижитое вне.
1989
Надпись на книге
Александру Штейнбергу
Кому вознести мне спасибо за это свиданье,
когда говоренье нельзя отличить от рыданья.
Ты -- вестью из мира, которому нету замены.
И снова размеры как волны колотятся в вены.
1990
Когда перейдёт за двадцать, на тебя наваливается
ужас повседневности, называемый светлым будущим.
Ты становишься роликом подшипника,
в котором вращается вал времени.
И вдруг осознаёшь, что ты никто:
нарядись – тебя не увидят, говори – тебя не услышат.
И тут является дитя, посланец неизвестно кого,
и берёт на себя о тебе заботу.
Оно наделяет тебя чином матери,
занимает своими болезнями,
поворачивает твоё лицо
в поспешно проскочившее детство.
Но постепенно ребёнок избывает свою миссию
и, наполняясь преходящим, превращается в человека.
А ты опять не у дел.
Тело другого – чужое, ненужное тело.
Слово теряет смысл, своим раздражая бренчаньем.
Радуйся, если тебя подберёт собака или цветок.
1990
Людмиле Агрэ
В мире другом мы построили дом,
выбрали новую долю.
Так почему же под нашим окном
прошлого минное поле?
Вот и друзья по дорожке идут:
слёзы, объятья, улыбки.
Чувствую, что-то нечистое тут.
Чую. Но где же улики,
если их лица и их голоса
так неподдельно знакомы?
Ты погляди им получше в глаза –
призраки это, фантомы.
Минное поле под нашим окном –
это оттуда, оттуда.
Мы ли не помним оставленный дом?
Мы ли не веруем в чудо?
Но почему, где стоял человек –
белое облачко взрыва?
Не поднимай растревоженных век,
не отвечай на призывы.
Пусть голоса их витают вокруг,
Сладостной льются отравой.
Ты не ходи, не ступай в этот луг --
Гибельны мягкие травы.
И не надейся, что ты молода.
Это сломает, погубит.
Кто от тебя отвернулся тогда,
нынче уже не полюбит.
Облачком белым взорвёшься
и никуда не вернёшься.
1991
Вот летит на помеле
этот дикий праздник.
Ветер дует по земле,
ветер неприязни.
Проступает на челе
пепельная мета.
Для чужого на челне
не найдётся места
1990
Гость у дочери
Спускается по лестнице ковровой
высокий, сероглазый, чернобровый.
Нахмурится и улыбнётся враз.
Он мне не гость, он мне возможный враг.
Он не глядит, но чувствует меня,
а дочь моя цветёт, ему звеня.
Разговор на кухне
Но знает мать, хотя не говорит,
а дочь ей всё пеняет и пеняет,
и, видимо, сама не понимает,
что ей мешает и её томит.
Но мать, которая так крепко знает,
какой раствор в крови её гуляет,
она не отвечает и молчит
и виновато дочери внимает.
Ближе к вечеру не напевает,
разговаривает мало,
крылья чёрные надевает.
"Не мешай, не задерживай, мама."
Улетела. Лежу себе смирно,
и моя занавешена клетка.
Ах, как радость моя безмерна,
когда ночью гремит калитка.
На могиле Рильке
"Всё в этом мире готово нас замолчать,
Будто мы тайный позор или тайная чья-то надежда".
Вторая Дуинская Элегия
Молчанием окружена.
Но, вероятно, так и надо.
И сквозь меня проходят взгляды,
хоть я пока ещё жива.
Мой голос мог наполнить зал,
а я неслышно пропадаю.
Но тот давно об этом знал,
к кому душою припадаю.
Кто был со мной в весенней мгле,
бесплотный, в пламенной короне.
За кем я шла так много лет
и не нашла его в Рарони.
Не получилась встреча двух.
Его я долгожданной вести
не приняла. Сгущённый дух
не обитал на этом месте.
У этой мраморной плиты,
где роза смеживает вежды.
Я, значит, тоже чей-то стыд
и чья-то скрытая надежда?
Невольной мучиться виною,
пока живу, осуждена,
в пространстве не отражена
ответной звуковой волною.
Июнь 1991
Расставанье осилю нескоро,
но словами расскажешь ли всё?
Натянуть бы ослиную шкуру,
перемазать бы сажей лицо.
Быть прохожею, быть незнакомой,
а желанной не быть никому,
и стремиться под камни, где корни,
в ту сырую холодную тьму,
чтобы там, отдаваясь процессам
растворения в чреве земном,
позабыть, что когда-то принцессой
я была в королевстве одном.
Баллада о себе
Приходит пора отрешиться от дел
и с ног отряхнуть прах.
А тот, кто коснуться меня не хотел,
видимо, был прав.
Теперь, когда голова бела
яснее вещей связь.
Простая девушка я была,
а он от рождения князь.
И может быть, поэтому он
был мне тогда мил.
Он так был красив и так был умён,
но в свой не пустил мир.
И я, повернувшись, пошла с трудом,
куда мне велел род.
Поют мои дети, и полон мой дом,
и сад мой богато цветёт.
В свой срок плоды повиснут в листве
и виноградная гроздь.
Но как взошёл в зелёной траве
цветок по имени "Грусть"?
Я стану у белых ворот, где путь
в гору ползёт, виясь.
По этой дороге когда-нибудь
ты мимо пройдёшь, князь.
1993
Я – лодка. И не раздражаясь,
свой груз покорно я тяну.
Но знаю я, что погружаюсь,
что я тихонечко тону.
Ни на восток и ни на запад
во мне уж некому грести.
И я выбрасываю за борт
то, что могу ещё спасти.
Бросаю старые надежды,
которым сбыться не дано,
и опускаются на дно
они, как мокрые одежды.
Заботы, радость и отчаянье
не доберутся до земли.
Но вы, судьбы моей молчальники,
но вы, печальники мои.
Сидеть бы век вам за душой,
ведь не задиры и не паиньки.
Но если вышел час такой,
плывите, милые, без паники
по волнам памяти чужой.
Ведите речь свою напевную,
не подведёт дорога пенная.
1988
1953 – 1977
ХРОНИКА ОДНОГО ОТЪЕЗДА
1.
Я видеть не хочу, когда проснутся звери,
когда убийство каждое – геройство.
Великою войной я не хочу проверить
сограждан истинные свойства.
Кипенье их страстей в подземном гуле
мне радует и сотрясает душу.
Но если гнев их вырвется наружу,
то мой сосед в меня загонит пулю.
1954, Ленинград
2. СЕСТРЕ
Звуки последнего школьного бала.
В сердце весенняя грусть и тревога.
Здесь берегут нас жалеют и балуют,
и обещают большую дорогу.
Знаю, ты веришь в счастливую долю,
сбудутся, веришь, мечтанья со временем.
Сердце моё переполнено болью,
вечной печалью гонимого племени.
Помню: дорожки усыпаны листьями,
лето готово к разлуке.
Вышла сестра из приёмной комиссии
нашего храма науки.
В чёрных глазах обида, а в горле
слёзы клубком. Держись!
Плакать не смей, смотри гордо!
Это и есть жизнь.
1954. Ленинград
3. К РОССИИ
Звёзд неярких мила мне россыпь,
трав твоих не устану мять.
Я сжимаюсь вся от вопроса,
ты мне мачеха или мать.
И сомнение это прости мне,
не сама ль виновата ты,
если знаю, что в Палестине
небо сказочной красоты.
Впрочем дело не в сказочном небе.
Просто нрав у тебя не тих:
сколько раз в разудалом гневе
ты топтала своих как чужих.
Знаю – дальше не будет празднично.
Нам терпенья не занимать.
И какая в сущности разница –
ты мне мачеха или мать.
Всё равно мы с тобою связаны,
значит, нужно это принять.
Только совести, только разуму,
только честности не изменять.
1956 – 1970, Ленинград.
4.
Была белокожей, а сделаюсь смуглой
и с явью навек перепутаю сны.
Марина, моя бесконечная смута
как будто рыданье на гребне весны.
Марина, тебе это тоже знакомо:
ты так же, как я, не хотела, но шла
разладом к разлуке, разлукой к разлому,
и вот над обрывом своим замерла…
1977, Ленинград
А.К.
Не просохнуть лужам на дороге.
Под ногами жёлтая листва.
Грустно. Наконец-то понемногу
о тебе я стала забывать.
И к чему себя напрасно мучить?
Всё равно ведь предрешён ответ.
Будто бы ребят не встретить лучше,
будто девушек красивей нет.
Я стараюсь жить и думать строже,
но тоска нахлынет как-то вдруг.
Нехватает глаз твоих хороших,
жарких поцелуев, сильных рук.
И когда такое, я не плачу,
не грущу, что юность, мол, прошла,
я тогда пишу тебе …и прячу
эти письма в ящике стола.
1953, Ленинград
Луга, луга… И так до горизонта,
поросшего щетиною лесной.
Храпит мотор, и бьёт в затылок ветер,
и в кузове какие-то жестянки
ритмично ударяют по ногам.
А мне всё кажется, в лугах вечерних
цветы с тобою вместе собираю.
Всё кажется, и не могу очнуться.
1954, Ленинград
У телевизора
Голубело пятно телевизора.
Мы смотрели военную пьесу.
Вспоминая тяжелые годы,
не удерживали слёз.
Вспыхни, детство моё задумчивое!
В вологодской глухой деревне
ты горело мечтой о городе,
самом лучшем из городов.
Новогоднею снежной ночью
по деревне бродили ряженые,
с визгом, с хохотом, с гармоникой
вваливались в дома.
И среди частушек задорных
запевали вдруг о десантниках,
у певуньи из глаз раскрашенных
покатилась, чернея, слеза.
А теперь мне вспомнилось это,
а другому другое, быть может.
Мы смотрели обычную пьесу
о тяжёлых годах войны.
1956, Ленинград
Маме
Ни копейки, ни монеты
дома нету, но зато
мы сестрёнке в это лето
сшили зимнее пальто.
Перебьёмся в эту осень,
может, выиграем даже.
Но устало руки бросив,
ничего ты мне не скажешь.
Ты в окно глядишь на крыши,
безучастен синий взгляд.
И внезапно я увижу,
что тебе за пятьдесят.
Головой своей беспечной
я прижмусь к твоим коленям,
безутешно, бесконечно
у тебя прося прощенья.
1955, Ленинград
Осеннее
Окно моё затянуто дыханья тонкой тканью.
Я слышу, как на улице автобусы шипят.
Не выдержу -- уеду воскресной тёмной ранью
туда, где откровенная тоска и листопад.
Туда, где в одиночестве леса встречают осень.
О, как они осунулись, измученно-горды!
Озябшие берёзы в объятьях старых сосен,
и на полянах призраки -- прозрачные кусты.
На них играет ветер, они поют тревожно.
Непрошенная гостья, мешать я не хочу.
Упругою тропою пройду я осторожно,
коричневую шишку на память захвачу.
А небо городское домов закрыли клетки,
и рядом с фонарями куда уж там луне.
В глазах моих качаются беспомощные ветки.
Леса, леса осенние всё время снятся мне.
1956, Ленинград
Полустих, полувздох, полужалоба.
Если б было никуда -- убежала бы.
Если б было на кого -- не смотрела бы.
Для кого я такова, брови стрелами?
Для кого хожу с растрёпанными косами
и стихами облетаю по осени?
И летят они, чужие, незнакомые.
"Непоседы, оставайтесь лучше дома вы.
Там накормят вас, согреют и вычистят.
Там сияет днём и ночью электричество."
Видно думали, что сами с усами,
обернулись лебеди гусями.
На уродцев я гляжу и негодую.
Почему же за таким гусём бреду я?
Он шагает, гогоча, в поле за реку.
И куда меня он выведет за руку?
1958, Ленинград
Ермановичу М.Г.
Тот человек, он загнанный такой.
Его судьба с тех пор меня тревожит.
Он повторяет всё одно и то же,
поглаживая волосы рукой.
Его обида медленная точит,
но убиваться на виду у всех
тот человек, он гордый, он не хочет,
и сотрясает непрерывный смех
его лицо, глаза босые пряча.
Я знаю -- я тут вовсе не при чём.
Я просто неожиданный свидетель.
Передо мной, треща, пылает дом,
и слепну я в его последнем свете
Не перейти меж нами расстоянья
и не спасти чужого достоянья.
Я не сестра ему и не жена,
бреду, его бедой обожжена.
1962, Ленинград
Зима! Ты белая страница,
что на столе моём лежит.
Зимой мне некуда стремиться,
в душе надежда не дрожит.
Благодарю за равновесье,
которым ты меня даришь.
Клубится снегом поднебесье,
торжественны одежды крыш.
Решительно и моментально
всё в мире преображено.
В своём нагруднике крахмальном
нарядно каждое окно.
И в этот праздник веселится
моя затёкшая рука,
когда на белую страницу
ложится первая строка.
1968