Из стихов, не вошедших в сборник

ЕЛЕНА ИОФФЕ

Всё, что я любила Лечу к какому рубежу Как бы хороша была прогулка На смерть молодой женщины Играли, смеялись, и вдруг эта весть Надпись на книге Когда перейдёт за двадцать Людмиле Агрэ Вот летит на помеле Гость у дочери Разговор на кухне Ближе к вечеру не напевает На могиле Рильке Расставанье осилю нескоро Баллада о себе Я – лодка ХРОНИКА ОДНОГО ОТЪЕЗДА А.К. Луга, луга… У телевизора Маме Осеннее Полустих, полувздох, полужалоба Ермановичу М.Г. Зима! Ты белая страница


Всё, что я любила,

надо порешить.

Боже, дай мне силы

это пережить.

Вспыхнет пусть и сгинет.

ведь уже седа.

Боже, помоги мне

вытерпеть себя.

1982


Наверх


end-symbol

Лечу к какому рубежу,

кого в пути окликиваю

и в лапках жизнь свою держу,

как веточку оливковую.


Наверх


end-symbol

Как бы хороша была прогулка

наугад,

если б не бросался на тебя из переулков

Ленинград.

Чтобы вспоминать о том пореже

чтобы перебить,

надо полюбить кого-нибудь в Париже,

надо полюбить.

1987


Наверх


На смерть молодой женщины

Памяти Лены Гроссман

Ветру только повеять – и нету следов на песке.

И должна я поверить, что она в этом белом мешке.

Между нами, живыми, безмолвная мать изнывает.

Что ей нынче семья и друзья?

Мы столпились в испуге, друг друга ещё узнавая,

перед чёрною бездной незнакомого нам бытия.

Ни к чему сожаленья о невольных обидах и винах

ей, на взлёте подбитой, не выбравшей собственных дней.

Эту бедную яму окружили раввины

и склонились над ней.

Мы за спинами их – словно дети. В молчаньи

непонятный впиваем язык.

А внутри замирает, не дойдя до гортани,

о несбывшемся крик.

1987


Наверх


end-symbol

Играли, смеялись, и вдруг эта весть.

Ну что ж тут поделаешь – он уже есть.

Склоняюсь родительским грустным лицом

над поздним моим и нежданным птенцом.

Он вовсе без перьев и страшный на вид,

и голосом сиплым всё время пищит.

И дрожь пробирает – какая звезда!

птенца завела я помимо гнезда.

Помимо гнезда, где тепло и уют,

где две мои птички беспечно поют,

Поют мои детки. Откуда им знать,

что стынет на ветке изменница-мать

промозглою ночью, на той же сосне,

но бросить не хочет прижитое вне.

1989


Наверх


end-symbol

Надпись на книге

Александру Штейнбергу

Кому вознести мне спасибо за это свиданье,

когда говоренье нельзя отличить от рыданья.

Ты -- вестью из мира, которому нету замены.

И снова размеры как волны колотятся в вены.

1990


Наверх


end-symbol

Когда перейдёт за двадцать, на тебя наваливается

ужас повседневности, называемый светлым будущим.

Ты становишься роликом подшипника,

в котором вращается вал времени.

И вдруг осознаёшь, что ты никто:

нарядись – тебя не увидят, говори – тебя не услышат.

И тут является дитя, посланец неизвестно кого,

и берёт на себя о тебе заботу.

Оно наделяет тебя чином матери,

занимает своими болезнями,

поворачивает твоё лицо

в поспешно проскочившее детство.

Но постепенно ребёнок избывает свою миссию

и, наполняясь преходящим, превращается в человека.

А ты опять не у дел.

Тело другого – чужое, ненужное тело.

Слово теряет смысл, своим раздражая бренчаньем.

Радуйся, если тебя подберёт собака или цветок.

1990


Наверх


end-symbol

Людмиле Агрэ

В мире другом мы построили дом,

выбрали новую долю.

Так почему же под нашим окном

прошлого минное поле?

Вот и друзья по дорожке идут:

слёзы, объятья, улыбки.

Чувствую, что-то нечистое тут.

Чую. Но где же улики,

если их лица и их голоса

так неподдельно знакомы?

Ты погляди им получше в глаза –

призраки это, фантомы.

Минное поле под нашим окном –

это оттуда, оттуда.

Мы ли не помним оставленный дом?

Мы ли не веруем в чудо?

Но почему, где стоял человек –

белое облачко взрыва?

Не поднимай растревоженных век,

не отвечай на призывы.

Пусть голоса их витают вокруг,

Сладостной льются отравой.

Ты не ходи, не ступай в этот луг --

Гибельны мягкие травы.

И не надейся, что ты молода.

Это сломает, погубит.

Кто от тебя отвернулся тогда,

нынче уже не полюбит.

Облачком белым взорвёшься

и никуда не вернёшься.

1991


Наверх


end-symbol

Вот летит на помеле

этот дикий праздник.

Ветер дует по земле,

ветер неприязни.

Проступает на челе

пепельная мета.

Для чужого на челне

не найдётся места

1990


Наверх


Гость у дочери

Спускается по лестнице ковровой

высокий, сероглазый, чернобровый.

Нахмурится и улыбнётся враз.

Он мне не гость, он мне возможный враг.

Он не глядит, но чувствует меня,

а дочь моя цветёт, ему звеня.


Наверх


Разговор на кухне

Но знает мать, хотя не говорит,

а дочь ей всё пеняет и пеняет,

и, видимо, сама не понимает,

что ей мешает и её томит.

Но мать, которая так крепко знает,

какой раствор в крови её гуляет,

она не отвечает и молчит

и виновато дочери внимает.


Наверх


end-symbol

Ближе к вечеру не напевает,

разговаривает мало,

крылья чёрные надевает.

"Не мешай, не задерживай, мама."

Улетела. Лежу себе смирно,

и моя занавешена клетка.

Ах, как радость моя безмерна,

когда ночью гремит калитка.


Наверх


На могиле Рильке

"Всё в этом мире готово нас замолчать,

Будто мы тайный позор или тайная чья-то надежда".

Вторая Дуинская Элегия

Молчанием окружена.

Но, вероятно, так и надо.

И сквозь меня проходят взгляды,

хоть я пока ещё жива.

Мой голос мог наполнить зал,

а я неслышно пропадаю.

Но тот давно об этом знал,

к кому душою припадаю.

Кто был со мной в весенней мгле,

бесплотный, в пламенной короне.

За кем я шла так много лет

и не нашла его в Рарони.

Не получилась встреча двух.

Его я долгожданной вести

не приняла. Сгущённый дух

не обитал на этом месте.

У этой мраморной плиты,

где роза смеживает вежды.

Я, значит, тоже чей-то стыд

и чья-то скрытая надежда?

Невольной мучиться виною,

пока живу, осуждена,

в пространстве не отражена

ответной звуковой волною.

Июнь 1991


Наверх


end-symbol

Расставанье осилю нескоро,

но словами расскажешь ли всё?

Натянуть бы ослиную шкуру,

перемазать бы сажей лицо.

Быть прохожею, быть незнакомой,

а желанной не быть никому,

и стремиться под камни, где корни,

в ту сырую холодную тьму,

чтобы там, отдаваясь процессам

растворения в чреве земном,

позабыть, что когда-то принцессой

я была в королевстве одном.


Наверх


Баллада о себе

Приходит пора отрешиться от дел

и с ног отряхнуть прах.

А тот, кто коснуться меня не хотел,

видимо, был прав.

Теперь, когда голова бела

яснее вещей связь.

Простая девушка я была,

а он от рождения князь.

И может быть, поэтому он

был мне тогда мил.

Он так был красив и так был умён,

но в свой не пустил мир.

И я, повернувшись, пошла с трудом,

куда мне велел род.

Поют мои дети, и полон мой дом,

и сад мой богато цветёт.

В свой срок плоды повиснут в листве

и виноградная гроздь.

Но как взошёл в зелёной траве

цветок по имени "Грусть"?

Я стану у белых ворот, где путь

в гору ползёт, виясь.

По этой дороге когда-нибудь

ты мимо пройдёшь, князь.

1993


Наверх


end-symbol

Я – лодка. И не раздражаясь,

свой груз покорно я тяну.

Но знаю я, что погружаюсь,

что я тихонечко тону.

Ни на восток и ни на запад

во мне уж некому грести.

И я выбрасываю за борт

то, что могу ещё спасти.

Бросаю старые надежды,

которым сбыться не дано,

и опускаются на дно

они, как мокрые одежды.

Заботы, радость и отчаянье

не доберутся до земли.

Но вы, судьбы моей молчальники,

но вы, печальники мои.

Сидеть бы век вам за душой,

ведь не задиры и не паиньки.

Но если вышел час такой,

плывите, милые, без паники

по волнам памяти чужой.

Ведите речь свою напевную,

не подведёт дорога пенная.

1988


Наверх


1953 – 1977

ХРОНИКА ОДНОГО ОТЪЕЗДА

1.

Я видеть не хочу, когда проснутся звери,

когда убийство каждое – геройство.

Великою войной я не хочу проверить

сограждан истинные свойства.

Кипенье их страстей в подземном гуле

мне радует и сотрясает душу.

Но если гнев их вырвется наружу,

то мой сосед в меня загонит пулю.

1954, Ленинград



2. СЕСТРЕ

Звуки последнего школьного бала.

В сердце весенняя грусть и тревога.

Здесь берегут нас жалеют и балуют,

и обещают большую дорогу.

Знаю, ты веришь в счастливую долю,

сбудутся, веришь, мечтанья со временем.

Сердце моё переполнено болью,

вечной печалью гонимого племени.

Помню: дорожки усыпаны листьями,

лето готово к разлуке.

Вышла сестра из приёмной комиссии

нашего храма науки.

В чёрных глазах обида, а в горле

слёзы клубком. Держись!

Плакать не смей, смотри гордо!

Это и есть жизнь.

1954. Ленинград


3. К РОССИИ

Звёзд неярких мила мне россыпь,

трав твоих не устану мять.

Я сжимаюсь вся от вопроса,

ты мне мачеха или мать.

И сомнение это прости мне,

не сама ль виновата ты,

если знаю, что в Палестине

небо сказочной красоты.

Впрочем дело не в сказочном небе.

Просто нрав у тебя не тих:

сколько раз в разудалом гневе

ты топтала своих как чужих.

Знаю – дальше не будет празднично.

Нам терпенья не занимать.

И какая в сущности разница –

ты мне мачеха или мать.

Всё равно мы с тобою связаны,

значит, нужно это принять.

Только совести, только разуму,

только честности не изменять.

1956 – 1970, Ленинград.


4.

Была белокожей, а сделаюсь смуглой

и с явью навек перепутаю сны.

Марина, моя бесконечная смута

как будто рыданье на гребне весны.

Марина, тебе это тоже знакомо:

ты так же, как я, не хотела, но шла

разладом к разлуке, разлукой к разлому,

и вот над обрывом своим замерла…

1977, Ленинград


Наверх

end-symbol

А.К.

Не просохнуть лужам на дороге.

Под ногами жёлтая листва.

Грустно. Наконец-то понемногу

о тебе я стала забывать.

И к чему себя напрасно мучить?

Всё равно ведь предрешён ответ.

Будто бы ребят не встретить лучше,

будто девушек красивей нет.

Я стараюсь жить и думать строже,

но тоска нахлынет как-то вдруг.

Нехватает глаз твоих хороших,

жарких поцелуев, сильных рук.

И когда такое, я не плачу,

не грущу, что юность, мол, прошла,

я тогда пишу тебе …и прячу

эти письма в ящике стола.

1953, Ленинград


Наверх


end-symbol

Луга, луга… И так до горизонта,

поросшего щетиною лесной.

Храпит мотор, и бьёт в затылок ветер,

и в кузове какие-то жестянки

ритмично ударяют по ногам.

А мне всё кажется, в лугах вечерних

цветы с тобою вместе собираю.

Всё кажется, и не могу очнуться.

1954, Ленинград


Наверх


У телевизора

Голубело пятно телевизора.

Мы смотрели военную пьесу.

Вспоминая тяжелые годы,

не удерживали слёз.

Вспыхни, детство моё задумчивое!

В вологодской глухой деревне

ты горело мечтой о городе,

самом лучшем из городов.

Новогоднею снежной ночью

по деревне бродили ряженые,

с визгом, с хохотом, с гармоникой

вваливались в дома.

И среди частушек задорных

запевали вдруг о десантниках,

у певуньи из глаз раскрашенных

покатилась, чернея, слеза.

А теперь мне вспомнилось это,

а другому другое, быть может.

Мы смотрели обычную пьесу

о тяжёлых годах войны.

1956, Ленинград


Наверх


Маме

Ни копейки, ни монеты

дома нету, но зато

мы сестрёнке в это лето

сшили зимнее пальто.

Перебьёмся в эту осень,

может, выиграем даже.

Но устало руки бросив,

ничего ты мне не скажешь.

Ты в окно глядишь на крыши,

безучастен синий взгляд.

И внезапно я увижу,

что тебе за пятьдесят.

Головой своей беспечной

я прижмусь к твоим коленям,

безутешно, бесконечно

у тебя прося прощенья.

1955, Ленинград


Наверх


Осеннее

Окно моё затянуто дыханья тонкой тканью.

Я слышу, как на улице автобусы шипят.

Не выдержу -- уеду воскресной тёмной ранью

туда, где откровенная тоска и листопад.

Туда, где в одиночестве леса встречают осень.

О, как они осунулись, измученно-горды!

Озябшие берёзы в объятьях старых сосен,

и на полянах призраки -- прозрачные кусты.

На них играет ветер, они поют тревожно.

Непрошенная гостья, мешать я не хочу.

Упругою тропою пройду я осторожно,

коричневую шишку на память захвачу.

А небо городское домов закрыли клетки,

и рядом с фонарями куда уж там луне.

В глазах моих качаются беспомощные ветки.

Леса, леса осенние всё время снятся мне.

1956, Ленинград


Наверх


end-symbol

Полустих, полувздох, полужалоба.

Если б было никуда -- убежала бы.

Если б было на кого -- не смотрела бы.

Для кого я такова, брови стрелами?

Для кого хожу с растрёпанными косами

и стихами облетаю по осени?

И летят они, чужие, незнакомые.

"Непоседы, оставайтесь лучше дома вы.

Там накормят вас, согреют и вычистят.

Там сияет днём и ночью электричество."

Видно думали, что сами с усами,

обернулись лебеди гусями.

На уродцев я гляжу и негодую.

Почему же за таким гусём бреду я?

Он шагает, гогоча, в поле за реку.

И куда меня он выведет за руку?

1958, Ленинград


Наверх


end-symbol

Ермановичу М.Г.

Тот человек, он загнанный такой.

Его судьба с тех пор меня тревожит.

Он повторяет всё одно и то же,

поглаживая волосы рукой.

Его обида медленная точит,

но убиваться на виду у всех

тот человек, он гордый, он не хочет,

и сотрясает непрерывный смех

его лицо, глаза босые пряча.

Я знаю -- я тут вовсе не при чём.

Я просто неожиданный свидетель.

Передо мной, треща, пылает дом,

и слепну я в его последнем свете

Не перейти меж нами расстоянья

и не спасти чужого достоянья.

Я не сестра ему и не жена,

бреду, его бедой обожжена.

1962, Ленинград


Наверх


end-symbol

\

Зима! Ты белая страница,

что на столе моём лежит.

Зимой мне некуда стремиться,

в душе надежда не дрожит.

Благодарю за равновесье,

которым ты меня даришь.

Клубится снегом поднебесье,

торжественны одежды крыш.

Решительно и моментально

всё в мире преображено.

В своём нагруднике крахмальном

нарядно каждое окно.

И в этот праздник веселится

моя затёкшая рука,

когда на белую страницу

ложится первая строка.

1968